О книге — отзывы, мнения, рецензии
Очень редкая и удивительная радость — раскрыв первую книжку напрочь незнакомого автора, обнаружить зрелого и очень интересного писателя. Меня постигло это чувство при чтении рассказов, которые Михаил Гончарок собрал в книгу. Всё, что вспоминает он о ярком и кошмарном времени в Советском Союзе, всё, что он пишет о своей сегодняшней жизни в Израиле — так ощутимо для души и разума, что трудно оторваться от его насыщенной и точной прозы. Спасибо, Миша, очень Вам желаю продолжать и далее!
Игорь Губерман
* * *
Проза Михаила Гончарка стала для меня открытием. Оказалось, что в одном городе со мной живет интереснейший писатель, мастер-миниатюрист, умудряющийся в коротком рассказе на четыре-пять страниц создать столь живые и полнокровные образы, что, умей я рисовать, — в момент набросал бы их портреты. Чудаковатый и великодушный пастор, поселенец Иван и, конечно, могучий долгожитель Василь Васильич — плоды творчества человека наблюдательного, внимательного к миру, в котором он живет, наделенного чувством юмора, пишущего в манере, свойственной ему одному, хотя определенный литературный генезис прослеживается, что, безусловно, в порядке вещей, причем его предтечи — из тех, кто составляет гордость русской литературы.
Борис Камянов,
член ПЕН-клуба,
председатель Содружества русскоязычных писателей Израиля «Столица»
* * *
...Лишь изредка встречается книга, которая может стать настоящим домом. Нет, не родным или отчим (это было бы ни чем не оправданным преувеличением), а просто домом хороших знакомых, где тебя всегда рады видеть, где усадят за стол, не слушая возражений, где расскажут множество историй и с удовольствием выслушают твои.
Книга Миши Гончарка именно из таких. Уже через пару десятков страниц его мир станет и вашим тоже — мир, где прекрасно уживаются томящиеся половой истомой советские солдатики и танцующие перед смертью хасиды, ангелы, анархисты и высочайшей духовной пробы алкоголики, шумные дети Пророка и не менее эмоциональные дети Израиля, афроамериканские гангстеры, русские, украинцы, эфиопы, аристократы крови и неподражаемый дядя Миша Чикагский.
И от смены стран, эпох, от замечательного калейдоскопа лиц не закружится голова, потому что эта пестрота, эта яркость приходит не только от буйных красок «синайского гобелена», в котором уже несколько тысячелетий переплетаются самые разные нити... Просто именно так выглядит наше мироздание для того, кто умеет и любит видеть, запоминать и рассказывать...
Антон Смертин,
администратор блог-сервиса www.diary.ru
* * *
Когда сборник рассказов называется «Записки маргинала», сразу хочется определить место его автора среди ныне живущих. Автор — Михаил Гончарок — имя для читателей новое. И место для него найти трудновато. Он из Питера, ныне проживает в Израиле, пишет о людях, встреченных и здесь, и там. Почему же все-таки «Записки маргинала»? Призадумаешься. Может, как раз потому, что сидит между двух берегов? Или потому что «не высовывается», о себе почти не говорит, оценок рассказанному не дает, смотрит на мир и людей и пишет, пишет... А читать интересно.
Есть у него рассказ про пастора из захолустного американского городка, колесящего по миру на велосипеде. Пастор едет себе, распевая псалмы, — и чего только с ним не случается по дороге. Но он, как тот самый «веселый счетовод» из песенки нашего детства, не сдается и не трусит, даже если «торчит из страшной пасти одна лишь голова» (пасть — тигриная, голова — счетовода, — И.Ч.). Мало того, что сам спасается, еще и спасает чужого ребенка, как говорится, независимо от вероисповедания и расовой принадлежности. Пастор этот, хоть и миллионер (ну да, занимался честной коммерцией у себя в Америке), но глаза у него ясные как у младенца. И вот этими глазами он встречается с автором, когда едет по иерусалимской улице на своем усовершенствованном велосипеде, распевая свои неусовершенствованные псалмы.
Два человека увидели друг друга в толпе — и произошло узнавание. Такое же узнавание происходит в первом рассказе сборника «Мама и Далай-лама». Там автор вел экскурсию у Стены Плача, а возле приостановился Далай-лама. И улыбнулся ему, автору. А когда уходил, улыбнулся еще раз. А тот заплакал — что-то в нем перевернулось, замочек какой-то замкнулся, что ли. Пересказываю по памяти, может, что и путаю, — но картинка стоит перед глазами. А коли стоит картинка — значит, рассказ хороший, не фальшивый.
Один из самых ярких рассказов сборника — о человеке не верующем, богохульнике, сильно попивающем, «морально распущенном», возраста своего не знающем... Русский мужик Василь Васильич предстает перед нами во всей своей рабочей стати — железнодорожника на богом забытом разъезде. Густо написан портрет, что, по нашим временам, удивляет. Так сейчас не пишут. Пытаюсь найти аналогии... В голову лезут Бабель, Зингер, тем более, что у нашего автора есть и сказовость, и мистичность... Но нет, не похож, все же родился не в Одессе, не в польском местечке, а в советском Ленинграде... И однако недаром назвала я автора «потомком хасидов»: кровь, — как там у Булгакова? — она везде скажется. Рано или поздно.
В сборнике есть несколько рассказов меньшей силы, бросились в глаза некоторые «языковые небрежности», но все это мелочи. Главное — появился хороший писатель, пока пишущий только рассказы. В будущем же жду от него повести или даже романа, населенного немножко безумными героями — ничего удивительного, ведь по словам самого Михаила Гончарка, «временное помешательство» — синдром города, ставшего для него родным, — Иерусалима.
Ирина Чайковская
Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист
* * *
Спасибо вам за эту удивительную книгу. Она очень разная, но самое главное, добрая. Добрая с юмором, с грустью, с интересностями невероятными.
И обложка чудесная и хочется продолжения...
Уверена, что таких почитателей господина Автора, т.е. Михаила Гончарка, не одна я…
Маргарита
Slovenska Bistrica, SLOVENIJA
* * *
…В книге шесть разделов. Каждый о своём. В каждом по нескольку… рассказов? Минимемуаров? То ли это некие кентавры — продукт работы и памяти, и воображения? Тогда всё равно рассказы. Вот как рекомендует себя сам автор: «Всё, что мы пишем, мы пишем о себе…» Кто эти «мы»: все вообще пишущие или только пишущие маргиналы? Ведь вот, к примеру, Бабель, по свидетельству дружившего с ним Паустовского, рассуждал совершенно иначе: «Я беру пустяк: анекдот, базарный рассказ — и делаю из него вещь, от которой сам не могу оторваться» («Время больших ожиданий»). Базарный рассказ — это ведь не о себе, не правда ли?
Но то Бабель. А мой герой не Исаак Эммануилович, а Михаил Маркович (Гончарок). Это я подлаживаюсь под него самого, нередко заменяющего в своих текстах фамилию известного человека его именем-отчеством: Анна Андреевна вместо Ахматовой, Владимир Семёнович вместо Высоцкого. Вообще-то подобная манера кажется мне излишне фамильярной, но о ком пишу, того и танцую…
Итак, буду исходить из авторской декларации: всё о себе. Многое в книге работает на эту формулу. Рассказы — все до одного — написаны от первого лица, причём нередко это лицо называет себя Мишей, а кое-где намекает и на своё отчество, которое иные русские люди, по своей темноте, не могли произнести (?) и заменяли более знакомым им Макарыч. И возраст рассказчика совпадает с возрастом автора (см. рассказ «Глазницами в рассвет»). И описанные случаи из жизни, и персонажи, в них занятые, тоже вполне реальны, хотя, признаться, многовато их на одного человека, даже если он маргинал. Некоторые персонажи, помимо самого автора, переходят из рассказа в рассказ. Таковы: «моя Софа», о которой не раз доверительно сообщается, что она — его вторая жена; сосед дядя Коля; сослуживец по Советской Армии Серёга Клименко; есть и другие. Как-то верится, что все они всамделишные, а не придуманные…
Михаил Копелиович,
Израиль
С полным текстом рецензии М. Копелиовича можно ознакомиться перейдя по ссылке.
* * *
В прозе Михаила Гончарка за художественной образностью мы находим ответ на вопрос: «Кто эти люди — художники, мыслители?» Это те, кто в противоречивости этого мира, кажущемся абсурде ищут смысл, пытаются понять самое главное: чем жив человек, что выстраивает его судьбу. При этом «Всё, что мы пишем, мы пишем о себе, пусть это будет математический трактат или текст о индийской древней сморщенной колдунье…» (Из рассказа «Ключи к декабрю»)
Рассказы настоящей книги условно можно разделить на те, в которых представляется, не детерминированной материальной данностью, мир должного и на те, где в обыденной повседневности необходимо найти себя, справиться с ситуацией. Внимание писателя привлекают необычные люди. Ощущение запредельности рождает улыбка Далай-ламы у Стены Плача в Иерусалиме. Та же, независящая от, казалось бы, невыносимых тягот бытия, запредельность у ленинградского историка Юрия Семёновича Динабурга, она-то и определяет мироощущение, сводит людей одной породы (рассказ «Мама и далай-лама»). Самые неправдоподобные истории с точки зрения здравого смысла становятся реальностью. Вот уж воистину сознание определяет бытие, а не наоборот. Казалось бы, автор отстранён от своих, не озабоченных бытом героев, но он же и соучастник их жизни, «невольно заряжающийся чужим оптимизмом». Секрет силы и самодостаточности одиноко живущего старика в доброте — желании давать, а не брать. Вот и у его женщин память добра пересиливает память измены (рассказ «Василь Васильич»). А тайна неуязвимости героя «мастодонта», который «ходит по арабским районам Хеврона враскачку, как моряк на суше» — в бесстрашии. «За ним следят тысячи ненавидящих глаз, он их не замечает». Поселенец один на один с врагом, будь то рукопашная схватка с вооруженной толпой арабов или бой на полной скорости за рулем старого микроавтобуса. Он же — «Мой друг Иван», художник, скульптор и бард.
Людям незаурядным, наделённым талантом жить, по задачам даются и силы. Ходит по морю яко посуху, отличающийся особенным вниманием к больному, семейный доктор. Сын выходцев из России, живёт он за колючей проволокой в поселении Бейт-Эль под Иерусалимом, что предполагает необходимость в любую минуту быть готовым отстреливаться — защищать свой дом. Михаил Гончарок пишет о нём: «Я не знаю другого места на земле, где командир боевого десантного взвода становится гражданским профессором медицины и продолжает совмещать обе эти должности» (рассказ «Доктор»). А вот совсем другой персонаж — тоненький, похожий на куклу «Барби» мальчик, который не мог пожаловаться на отсутствие способностей и любви окружающих, вдруг оказывается не от мира сего и становится гуру международного значения. Всё отдельно и всё связано между собой. Мудрость приобщённого к восточным индуистским учениям в рассказе «Человек, который не рождался» не противоречит ни мистике хасидизма, ни протестантизму громко распевающего псалмы американского патора. Последний забросил свой доходный бизнес и колесит на своём велосипеде по миру, спасая детей (рассказ «Пастор»).
Люди разных вероисповеданий, возраста. Социального положения в первом разделе книги объединены свободой духа, своеобразным сверхсознанием; они вроде бы и здесь — на земле и в то же время в другом — запредельном мире. Ответ на вопрос: откуда у писателя, выросшего в советской и постсоветской России подобное мироощущение находим в рассказе «В соответствии с семейной легендой», где читаем: «По материнской линии я восхожу к любавичским хасидам…» Хасидизм это образ жизни, где за конкретным временем — предощущение вечности. Преступается граница естественного существования. «Пораженные эсэсовцы рассказывали друг другу о сумасшедших смертниках, танцевавших в вагонах для скота по дороге в Освенцим». Хасиды праздновали Симхат-Тору.
Ходит по Старому городу в Иерусалиме «Очарованный принц» словно Машиах уже пришел и все любят друг друга. Настоящее для него смыкается с прошлым: Ханаан язычников, Иудея Давида и Соломона, следы греков, Рима, Византии…, и «надменные взгляды арабов, заставляющие крепче вцепиться в оружие». Несовместимо мессианское сознание иудея с фанатизмом мусульманина, который аппеллируя к воли «Всемилостивейшего и милосердного Аллаха», стремится убить неверных. Аллах, Он же Бог Израиля, перестаёт таким образом быть Всемилостивейшим и милосердным, то есть сыны Измаила не вправе единолично присваивать себе духовное наследие Авраама. Не спасает иудея упование на человеческие добрососедские отношения, в любом случае он — «сын смерти», которого нужно уничтожить.
Писатель, как и всякий человек, начинается с детства. Вопрос о том, каким образом примирить детские идиллические представления о должном с действительностью каждый решает по разному. Лирического героя, не теряющего открытую связь с небом, от физической гибели (смерти в Афганистане) спасает случайность, а от нравственной — непримиримость с распущенностью, жлобством во всех вариантах. Когда же исчерпаны все возможные способы проиводействия, на помощь приходит решимость отчаянья. (См. Рассказы «Почему я не люблю богему», «Педагогическое недоразумение»)
Жизнь — работа, напряжение ума и души во всех поколеньях. Не придуманы судьбы в «Записках маргинала»: бесстрашная прабабка, «сбежавшая из дома своего отца известного талмудиста, потому что хотела учиться на врача», прошедшие испытания войны деды; бабушка, вскочившая с ребенком на руках в последний вагон отъезжающего поезда, когда в город уже входили немцы. На протяжении всей книги Михаила Гончарка читатель слышит перекличку имён, культур, прослеживает преемственность душ. Если прадед, умирая, просил в изголовье могилы положить горсть Святой Земли, достать которую невозможно было ни за какие деньги, то правнук решает сверхзадачу: для чего он находится на Святой Земле.
Кратко, всего лишь несколькими точно найденными словами, рисуются портреты людей, психологические состояния, уклад жизни. Например, о быте далёкого от цивилизации лесного поселка; или до боли знакомое отчуждение ребёнка в советской школе. За художественной образностью, достоверностью изображаемого мы находим своеобразное решение вечных проблем о силе и бессилии человека, о его самодостаточности и уязвимости, о том, что бессмертен разум — разумная часть души. Не случайно вслушивающийся, вглядывающийся в сегодняшний день и вглубь веков автор предпочитает Василис Премудрых Василисам Прекрасным: «Премудрая… она же оказывается и Прекрасной».
Михаил Гончарок найдет своего собеседника и из тех читателей, которые разминутся с ним в поколеньях.
Дина Ратнер, Иерусалим
доктор философии,
участник Союза русскоязычных писателей Израиля.
